Баба яга как сделать избушку своими руками


Баба яга как сделать избушку своими руками

Баба яга как сделать избушку своими руками

Баба яга как сделать избушку своими руками


 

В Переславле-Залесском, в Пронске, в Рязани, в Туле, и почти во всех местах великороссийских, с самою большою подробностью рассказывают о русалках. В Вожской засеке близ Рязани, в борах Муромских, в лесах Переславль-Залесских, в засеках около Тулы, вы встретите многих простолюдинов, которые расскажут вам, как и когда они видели русалок.

В Чёрном и Туровских лесах (около Сапожка и Ряжска) они водились целыми гнёздами. Иной видел их на уединённом берегу реки, тот возле озера, другой, когда они вечером качались на гибких древесных ветвях. В Чёрном лесу они имели у себя в услугах чертей, в Туровском они скакали на турах, и никакой князь не смел прикоснуться к тем турам. Всё это говорят очевидцы: по их словам, русалки все красавицы. Они дополнят вам, как русалки любят расчёсывать свои длинные русые волосы самым белым, самым чистым гребнем из рыбьей кости, или как они, в иную пору, закатывают их назад и распускают по спине и плечам.

Нравственность русалок пользуется добрым мнением в нашем народе. Беда тому, кто, с нескромным любопытством, вздумал бы взглянуть на стыдливую красоту их: русалки непременно защекочут до смерти и утащат с собою в омут дерзкого несчастливца. Он вечно будет осуждён караулить их кристальные чертоги. В этом отношении русалки наши одни и те же, что и германские, только наши белокурые, а у немцев — зеленоволосые.

(М. Макаров)

По рассказам поселян, реки (Днепр, Десна, Сейм, Сула и др.), криницы, озера и моря населены русалками. Смотря по тому, где живут водяные жены и девы, их называют водянами (водявами, воденицами) и морянами; первые обитают в реках, озерах и колодцах, а последние — в море. Они любят селиться обществами и по преимуществу в пустынных местах — в омутах, котловинах и под речными порогами, устраивая там гнезда из соломы и перьев, собираемых по деревьям во время Зеленой недели.

По другим поверьям, у них есть под водой хрустальные чертоги, блестящие внутри (подобно волшебным дворцам драконов) серебром, золотом, алмазами, яхонтами, жемчугом, разноцветными раковинами и кораллами; дневное солнце сияет, и светлые волны с шумом катятся через прозрачные кровли и стены этих роскошных чертогов…

Выходя на поверхность вод, русалки плавают, плещутся, играют с бегучими волнами; или садятся на мельничное колесо, вертятся вместе с ним, любуясь брызгами, а потом бросаются вглубь и с возгласом: ку-ку! ныряют под мельницей. Эти черты принадлежат русалкам наравне с водяным дедом, под властью которого они и состоят, по народному убеждению.

Как водяной, так и русалки известны своими проказами: сидя в омутах, они путают у рыбаков сети, цепляют их за речную траву, ломают плотины и мосты, заливают окрестные поля, перенимают заночевавшее на воде стадо гусей и завертывают им крылья одно за другое, так что птица не в силах их расправить; о морских русалках в Астраханской губернии рассказывают, что, появляясь из вод, они вздымают бурю и качают корабли…

В некоторых местностях рассказывают о лесных русалках, и что, вообще, весною, выходя из глубоких вод, они разбегаются по соседним лесам и рощам и совершенно смешиваются с лесунками: так же любят качаться по вечерам на гибких ветвях деревьев, так же неистово хохочут, так же защекочивают насмерть и увлекают в омуты неосторожных путников, завидя которых — манят к себе ласковым голосом.

Вероятно, в связи с качанием леших и русалок на древесных ветвях возник старинный обычай ставить при начале весны (на Светлой и Троицыной неделях) качели как необходимую принадлежность тогдашних игр, — обычай, строго осуждаемый моралистами допетровской эпохи.

До сих пор крестьяне свивают на Троицу ветви двух смежных берёз, чтобы, цепляясь за них, могли качаться русалки. Подобно лешим, русалки носятся по рощам и бьют в ладоши или, свернувшись клубком, с громким хохотом катаются по траве и дорогам, и хохот их далеко раздается в глубине лесной чащи; волосы у них обыкновенно зеленые или увенчанные зелеными венками; чешская vodnapanna носит легкую зеленую одежду и белое покрывало, усыпанное перлами. На Днепре есть старый густой лес, называемый гаем русалок.

Как владетельницы источников живой воды, все вызывающей к бытию, всему дарующей красоту, молодость и силы, русалки вечно юны и так же прелестны собою, как эльфы, с которыми у них много общего, близкого, родственного: ибо в сказаниях о тех и других лежат одни мифические основы.

Лицо русалки исполнено несказанной, пленительной красоты: всегда распущенные русые, черные или зеленые косы ниспадают по спине и плечам ниже колен, стан — стройный, глаза — голубые или черные, с длинными пушистыми ресницами; но вместе с этим, как в существе стихийном, во всем ее теле замечается что-то воздушно-прозрачное, бескровное, бледное.

Сходно с эльфами, русалки большею частью представляются семилетними девочками; есть между ними и взрослые девы, с полными, хорошо развитыми и белоснежными грудями, но это — несчастные утопленницы, осужденные по смерти быть русалками.

Кто увидит русалку и услышит манящие звуки ее голоса, поддается неодолимому обаянию ее красоты, кидается в волны и тонет — при злобном хохоте водяных дев. С русалками могут купаться одни ведьмы…

Поселянам случалось видеть, как русалки, сидя у колодца, на уединенном берегу реки, озера или на мельничном колесе, расчесывали гребнем, сделанным из рыбьей кости, свои русые или зеленые косы, с которыми целым потоком струилась неиссякаемая вода.

В Новгород-Северском уезде есть две криницы, Заручейская и Сухомлинская, пользующиеся в народе особенным уважением. На срубах этих колодцев каждый год на Зеленой неделе, при утреннем рассвете, сидят прекрасные девы с распущенными косами и расчесывают их гребнем. Девы эти называются криницами и русалками.

В том же уезде сохраняется предание о ручье Буковище. В его водах потонула когда-то девочка, у которой мать была ведьма; опечаленная мать стала клясть ручей и бросила в него горячую сковородку.

Проклятие было так сильно, что нимфа этих вод удалилась с прежнего места на новое: красною девицею, в плахте, монистах и с растрепанной косою, пошла она из Юрнавки в Бялицу и так горько плакала, «аж дуброва стонала». Окрестные жители видели, как она села у Бялицы на кринице, расчесала свою косу, бросилась в воду и исчезла.

Если при русалке есть гребень, то она может затопить любое место, расчесывая свои волнистые локоны; но зато, если волосы ее обсохнут, она немедленно умирает. Вот почему русалки боятся отходить далеко от берегов реки или озера, не захватив с собою гребенки…

Пока лед сковывает воды, — водяной покоится тихим сном и пробуждается не прежде вскрытия рек и озер; лешие проваливаются на зиму в подземное царство и выходят оттуда на свет Божий при первых начатках весны. Точно так же и русалки исчезают на все время холодной и суровой зимы.

(А. Афанасьев)

В русальную неделю (8-ю по Пасхе), а также в ночь под Ивана Купала (24 июня), русалки (малки) делаются опасными для человека. В это время они стараются очаровывать его и, защекотав, унести в свое водяное жилище. Во многих местах Воронежской губернии народ не купается в продолжение русальной недели, боясь сделаться жертвою русалок.

Если взять во внимание, что русские поселяне купаются не в купальнях, а в реках, что они не разбирают того, когда лучше купаться: с тощим или полным желудком? напившись ли холодного квасу? и часто купаются в поту; то весьма понятно, что многие утопали просто вследствие удара или страшных судорог, так как вода в это время года еще довольно холодна, и спасибо скажешь старикам-предкам, что они поселили в реках таких опасных красавиц, как русалки, потому, что во многих местах Малороссии и Воронежской губернии народ боится во все дни русальной недели купаться в реках, под опасением быть жертвою русалок. Опасение так велико, что в Малороссии никто не осмеливается даже хлопать в ладоши на берегу реки или на реке.

В чистый четверг на Зеленой или Троицкой неделе девушки и даже женщины, боясь прогневать русалок, чтобы они не испортили скотины, не работают, называя этот четверг велик день для русалок. Взрослые девушки в этот день плетут венки и бросают их в лесу русалкам, чтобы они добыли им суженых и ряженых, после чего тотчас убегают. По их мнению, в этих венках русалки рыскают по ржи.

В Белоруссии верят, что русалки бегают нагие, причем беспрестанно кривляются, так что видевший хоть одну из них, сам будет всю жизнь кривляться.

Народное поверье допускает любовь между русалками и людьми, о чем существует много поэтических рассказов. Замечательна одна, повторяющаяся почти в каждом из них следующая мысль: русалка, защекотав мужчину, уносит его в свое жилище, где он оживает и делается ее мужем; окруженный невообразимою роскошью, он начинает там новую жизнь, непонятную для людей, живущих на земле. Пользуясь всевозможным довольством, этот человек ограничен только желанием, — хоть на мгновение оставить водяное царство.

Когда же у русских наяд бывают свадьбы на воробьиные ночи, тогда на воде раздается смех и плеск.

(М. Забылин)

Дедушка-водяной (водяник, водовик) живет в омутах, котловинах и водоворотах рек, в прудах или озерах, живет и в болотах — и тогда называется болотняник; особенно же любит он селиться под водяною мельницею, возле самого колеса. На каждую мельницу полагают по одному водяному, и даже более, — если она имеет два или три постава: всякий водовик заведует своим колесом. В то время, когда колесо бывает в ходу, вертится с неуловимой быстротою, водяной сидит наверху его и брызжет водою. Мельник непременно должен быть колдун и водить дружбу с нечистыми; иначе дело не пойдет на лад. Если он сумеет задобрить водяного, то мельница будет всегда в исправности и станет приносить большие барыши; напротив, если не поладит с ним, то мельница будет беспрерывно останавливаться: водяной то оберет у шестерного колеса пальцы, то прососет дыру у самых вешников — и вода уйдет из пруда прежде, нежели мельник заметит эту проказу, то нагонит поводь и затопит колеса.

Один мужик построил мельницу, не спросясь водяного, и за то последний вздул весною воды с такою силою, что совсем разорил постройку. Водяной относительно мельницы является с тем же значением, с каким домовой относительно жилого дома; как ни одно жилье не может стоять без охраны усопших предков, почему и закладка его совершается на чью-либо голову, так точно со всякой новой мельницы водяной (по народному поверью) берет подать, то есть увлекает в омут человека. При постройке мельницы достаточно положить зарок на живую тварь: свинью, корову, овцу (намек на древние жертвы) или человека, а уж водяник рано или поздно найдет свое посуленное и утопит в воде; большая мельница строится не менее как на десять голов (Тамбов. губ.).

Народ представляет водяного голым стариком, с большим одутловатым брюхом и опухшим лицом, что вполне соответствует его стихийному характеру. Вместе с этим, он — горький пьяница… Водяные и нечистые духи любят собираться в шинках и проводить время в попойках, играя в кости и карты. Уподобление дождя меду заставило признать водяного покровителем пчеловодства; исстари принято первый отроившийся рой собирать в мешок и, привязав к нему камень, топить в реке или пруду — в жертву водяному; кто так сделает, у того разведется много пчел…

Водяные живут полными домохозяевами, среди тростников и осоки у них построены большие каменные палаты. Водовики почти всегда женаты и имеют много детей; женятся они на водяных девах, известных у славян под разными названиями (моряны, водяницы, дунавки, русалки и проч.), вступают в связи и с людским миром, женясь на утопленницах, которые были прокляты отцом или матерью, и вследствие этого проклятия уведены нечистою силою в подводные селения. Погружаясь на дно рек и озер и задыхаясь в глубоких водах, смертные девы переходят в царство усопших душ и смешиваются с русалками, а потому и делаются доступными любви водяного.

Когда в полноводье, от весеннего таяния снегов или от долгих проливных дождей, выступит река из своих берегов и стремительным напором волн поломает мосты, плотины и мельницы, то крестьяне думают, что все эти беды произошли оттого, что водяные подпили на свадьбе, предались буйному веселью и пляскам и в своем разгуле разрушили все встречные преграды.

Когда у водяного должна родить жена, он принимает вид обыкновенного человека, является в город или деревню и приглашает с собой повивальную бабку, ведет ее в свои подводные владения и щедро награждает за труд серебром и золотом. Рассказывают, что однажды рыбаки вытащили в сетях ребенка, который резвился и играл, когда его опускали в воду, и томился, грустил и плакал, когда приносили в избу. Ребенок оказался детищем водяного; рыбаки отпустили его к отцу с условием, чтобы он нагонял в их сети как можно более рыбы, и условие это было им свято соблюдаемо.

Водяной — хозяин вод: он обладает рыбами и другими животными, какие только там водятся; все, что ни случается на реках, прудах или озерах, творится по его воле: он бережет пловца в бурную погоду, дает рыбаку счастливый улов, смотрит за его неводами и бреднями, и, в то же время, склонен к злым проказам. Все беды на воде бывают от него: он заманивает пловцов в опасные места, перевертывает лодки, размывает плотины, портит рыболовные снасти и пугает скотину на водопое. Случается, что рыбаки, поднимая невод, вытаскивают вместе с рыбою и водяного деда, который тотчас же разрывает сеть, ныряет в воду и вслед за собою выпускает всю пойманную рыбу. Один рыбак, увидев, что по реке плывет тело утопленника, взял его в лодку, но, к ужасу его, мертвец вдруг ожил: вскочил, захохотал и бросился в омут. Так подшутил над ним водяной. Обыкновенно водяник ездит на соме, и в некоторых местностях рыбу эту не советуют употреблять в пищу, потому что это — чёртов конь; пойманного сома не следует бранить, чтобы не услышал водяной и не вздумал отомстить за него. Если же водяному придет охота оседлать крестьянского коня, быка или корову, то бедное животное под ним подламывается, вязнет в тине и издыхает…

Летом водяной бодрствует, а зимою спит, ибо зимние холода запирают дожди и застилают воды льдами. С началом весны (в апреле), когда зачинается новая жизнь, водяной пробуждается от зимней спячки — голодный и сердитый; с досады он ломает лед, вздымает волны, разгоняет рыбу в разные стороны, а мелкую и совсем замучивает… В Архангельской области о прибывающей воде говорят, что она заживает. Около этого времени гневного водяного ублажают жертвами. Крестьяне покупают миром лошадь, не торгуясь в цене; три дня откармливают ее хлебом и конопляными жмыхами; потом спутывают ей ноги веревкою, на шею надевают два жернова, голову обмазывают медом, в гриву вплетают красные ленты и в полночь опускают в прорубь (если еще стоит лед) или топят среди реки (если лед прошел). Три дня дожидается водяной этого гостинца, выражая свое нетерпение колыханием воды и глухим стоном. Задобренный приношением, он смиряется…

На Украине существует поверье, что, когда играет (волнуется, шумит) море, на поверхность его всплывают морские люди — «що половина чоловша, а половина риби» и поют песни; чумаки приходят тогда к морю, слушают и научаются тем славным песням, которые потом распевают по городам и селам. В других местах этих «морских людей» называют фараонами, смешивая старинное предание о морянах с библейским сказанием о фараоновом воинстве, потонувшем в волнах Чермного моря. Рассказывают, что люди эти — с рыбьими хвостами и что они обладают способностью предсказывать будущее. В суеверно настроенном воображении крестьян Саратовской и других губерний омуты населены нечистыми духами-оборотнями, принимающими на себя образы различных рыб: большая опасность угрожает тому рыбаку, который ударил бы в такую рыбу острогою. По народным рассказам, известным в Северо-Восточной России, водяной часто оборачивается рыбою и по преимуществу — щукою.

(А. Афанасьев)

В Олонецком крае, богатом до избытка озерами, разыгрался и разбушевался один водяной, — вздумает кто-нибудь в его озере искупаться, — он схватит за ногу и тащит к себе в глубь омута на самое дно. Здесь сам он привычно сидел целыми днями (наверх выходил лишь по ночам) и продумывал разные пакости и шалости.

Жил он, как и все его голые и мокрые родичи, целой семьей, которая у водяного была очень большая, а потому он, как полагали, больше всех товарищей своих и нуждался в свежих мертвых телах. Стал окрестный народ побаиваться из того озера воду брать, а наконец, и подходить близко к нему, даже днем. Думали-гадали, как избавиться, и ничего не изобрели. Однако, нашелся один мудрый человек из стариков-отшельников, живших в лесной келейке неподалеку. Он и подал добрый совет: «Надо, говорит, иконы поднять, на том берегу Николе-угоднику помолиться, водосвятный молебен заказать и той святой водой побрызгать в озерную воду с кропила». Послушались мужики: зазвонили и запели. Впереди понесли церковный фонарь и побежали мальчишки, а сзади потянулся длинный хвост из баб, и рядом с ними поплелись старики с клюками. Поднялся бурный ветер, всколыхнулось тихое озеро, помутилась вода, — и всем стало понятно, что собрался водяной хозяин вон выходить. А куда ему бежать? Если на восход солнца, в реку Шокшу (путь недальний — всего версты две), то как ему быть с водой, которая непременно потечет за ним следом, как ее поднять: на пути стоит гора крутая и высокая? Кинуться ему на север в Оренженское озеро, — так опять надо промывать насквозь или совсем взрывать гору: водяной чёрт, как домосед и малобывалый, перескакивать через горы не умеет, не выучился. Думал он пуститься в Гончинское озеро по соседству, так оттуда именно теперь и народ валит, и иконы несут, и ладаном чадят, и крест на солнышке играет, сверкая лучами: страшно ему и взглянуть в ту сторону. Если, думает он, пуститься с размаху и во всю силу на реку Оять (к югу), — до нее всего девять верст, — так опять же и туда дорога идет по возвышенности: сидя на речной колоде, тут не перегребешь. Думал-думал водяной, хлопал голыми руками по голым бедрам (все это слышали) и пустился в реку Шокшу. И что этот чёрт понаделал! Он плывет, а за ним из озера вода помчалась, как птица полетела, по стоячим лесам и зыбучим болотам, с шумом и треском (сделался исток из озера в реку Шокшу). Плывет себе водяной тихо и молча, и вдруг услышали все молельщики окрик: «Зыбку забыл, зыбку забыл!» И в самом деле, все увидели с одной стороны озера небольшой продолговатый островок (его до сих пор зовут «зыбкой водяного»). Пробираясь вдаль по реке Шокше, водяной зацепился за остров, сорвал его с места, тащил за собой около пяти верст, и успел сбросить с ноги лишь посередине реки. Сам ринулся дальше, но куда — неизвестно. Полагают, что этот водяной ушел в Ладожское озеро, где всем водяным чертям жить просторно повсюду, и неповадно только в двух местах, около святых островов Коневецкого и Валаамского. Тот остров, что стащил водяной со старого места, и сейчас не смыт, и всякий его покажет в шести верстах от Виницкого погоста, а в память о реке Шокше его зовут Шокшоостровом. С уходом того водяного стал его прежний притон всем доступен. Несмотря на большую глубину озера, до сих пор в нем никто еще не утонул, и назвали это озеро Крестным (Крестозером), и ручей тот, проведенный водяной силой, Крестным.

(С. Максимов)

Во всей России, или лучше сказать по всей России, вы найдёте живые предания о леших. Наши непроходимые леса наполнены ими. Это законные и стародавние их обитатели. Вот они: то ниже травы, то вдруг выше самых высоких деревьев. Прислушайтесь к этому звонкому отголоску; это крик лешего в глубине лесной чащи: он, верно, проказит над каким-нибудь боязливым путником. Его видали не раз, как он на козьих своих ногах с козлиною бородкою мелькает между деревьев. Берегитесь: смотрите пристальней на дорогу: леший как раз обойдёт вас.

Кто знает славянский бесконечный лес в Новоспасском уезде: он не так далеко от Старой Рязани: не бывал ли кто там по соседству в селе Городном, или в деревне Лупежах; там, говорят, ещё раздольнее лешим; там есть из них царьки с золотыми рожками, там видали их в больших проказах!

Вот бедный крестьянин с половиною фороды: ему защипал её леший1 Вот сваха-старушка: она шла по лесу под хмельком, и леший всю выкрасил её тиною! Вот богатого мужика корова: шут сломал её, как дитя игрушку, — корова свёрнута в кольцо, её хвост запутан на её же рожках! — Беда! Беда, — гулять, без молитвы, по славянскому лесу!

(М. Макаров)

Слово леший в областных говорах и в старинных памятниках означает: лесной, лесистый; в разных губерниях и уездах лешего называют лешак, лесовик, лесник, лисун (полисун) и даже лес. Они живут в лесных трущобах и пустырях, но обыкновенно с первыми морозами (в начале октября) проваливаются сквозь землю, исчезая на целую зиму, а весною опять выскакивают из земли, — как ни в чем не бывало.

Расставаясь осенью с лесом, они бесятся, ломают с досады деревья, словно хрупкие трости, и разгоняют всех зверей по норам. Весь тот день воет по лесу страшный ветер. В этом любопытном поверье ясно сказывается тождество леших с творческими силами лета. Подчиняясь влиянию зимы, тучи перестают блистать молниями, грохотать громом и разливаться дождем; это оцепенение, или зимний сон, фантазия соединяет со всеми их мифическими олицетворениями. Подобно тому как водяной спит всю зиму и только в апреле просыпается, бешеный и шумный, и лешие проваливаются сквозь землю в холодное время осени, и в темных подземельях успокаиваются до весеннего своего пробуждения.

Древнее сказание о грозовых демонах, исчезающих осенью, в дни месяца листопада, и снова появляющихся весною, народная фантазия, согласно с усвоением этих духов лесного типа, связала с замиранием и возрождением жизни в дубравах и рощах, которые к зиме сбрасывают с себя листья, а в вешнюю пору одеваются в зелень и цветы. Покидая землю, лешие поднимают ветры, ломают деревья и разносят их пожелтевшие листья: в этих обычных явлениях бурной осени поэтический взгляд народа усматривает их досаду, чувство недовольства и тоски по умирающей природе.

Впрочем, лешие не все исчезают на зиму; в некоторых местах их смешивают с демонами зимних вьюг. Стремительные вихри, по мнению крестьян, есть дело лешего. Так, поломанные бурею в лесах деревья обыкновенно причисляются к его проказам; по народному поверью, леший никогда не ходил просто, а спереди и сзади его всегда сопровождает сильный ветер, и по направлению ветра можно заключать, куда именно держит он путь. Никто не видал, чтобы он оставил где-нибудь след своих ног, хотя бы прошел по песку или снегу: это потому, что он вихрем заметает свой след, как поступают и ведьмы.

В августе месяцы поселяне караулят по ночам снопы от потехи лешего, который раскидывает их, поднимая вихри; с целью помешать ему, они ходят на гумно в вывороченных тулупах и обводят около снопов круговую черту кочергою, то есть замыкают гумно со всех сторон как бы оградою; вывороченный тулуп — это эмблема облачного одеяния, в которое рядится бог-громовник, гонитель демонов, а кочерга — эмблема его молниеносной палицы. Уверяют также, что леший боится головешки…

Могучие явления грозы предки наши олицетворяли то в образе великанов, тождественных с громадными тучами, то в образе карликов, тождественных с малютками-молниями, обитающими в облачных горах. Оба представления приданы и лешим, которые бывают то ниже травы, то выше самых высоких деревьев. Как надвигающаяся на небо туча из едва заметного вдали черного пятна быстро вырастает в своем объеме и достигает исполинских размеров, так и леший мгновенно может вырастать и умаляться. О богатырях и великанах сказки выражаются, что они растут не по дням, не по часам, а по минутам. Обыкновенно в лесу леший равен с высокими дубами и соснами, а на поляне — с травою…

В весенней грозе древние племена видели упорный и смертоносный бой великанов-туч; этот воинственный тип усвоен и лешим. Лесовики, рассказывают крестьяне, ведут между собою частые войны; но, как существа титанической породы, они не знают ни пушек, ни ружей, ни пороха, а ломят своих противников столетними деревьями, которые тут же вырывают с корнем, и стопудовыми камнями, отбитыми от скал; брошенные рукою лешего, камни эти и деревья летят в десять раз скорее и на громадные расстояния — верст на пятьдесят и более. Поломанные бурей леса и горные обвалы суть следы их ожесточенной битвы. В такой грандиозной картине изображает народ удары грозы и полет бурных облаков, перенося древние представления о небесных деревьях и горах-тучах на обыкновенные леса и скалы…

Лешие — властители дремучих лесов, и в некоторых областях их называют лесовыми царьками, господарями над лесом. В больших лесах господствуют по два и по три леших.

В Архангельской губернии есть рассказ о том, как два леших поссорились с третьим при дележе лесных дач, связали его и бросили; случайно набрел на него промышленник и освободил; в благодарность за это леший донес его вихрем с Новой Земли на родину и после пошел за него в рекруты и отбыл трудную службу.

Когда леший идет дозором по своим владениям, то, при его приближении, шумит лес и кругом трещат деревья. По ночам он приходит спать в какой-нибудь станок (сторожку) и, проснувшись поутру, назначает место будущего своего ночлега: Если избранную им лесную избушку займет запоздавший путник или охотник, леший старается его выпроводить: то вихрем пронесется над избушкой и пошатнет ее кровлю, то распахнет дверь, то тряхнет ближайшими деревьями и подымет страшный шум; словом — ему приписываются все явления, вызываемые в лесу порывами ветров. Если незваный гость и тогда не послушается, то ему грозит беда: он или заблудится, или завязнет в болоте, заведенный туда разгневанным лешим.

Вместе с лесными угодьями под властью и покровительством лешего состоит и всякий зверь, обитающий в лесах, и всякая птица, которая там водится. Наиболее любимое им животное — медведь, о котором предания говорят как об одном из главнейших воплощений бога-громовика. Леший — большой охотник до вина (метафора дождя), а все-таки ни единого ведра не выпьет без того, чтобы не попотчевать зауряд и медведя. Кроме этого зверя, он никого не берет в услужение к себе, и когда, опьяненный, ляжет соснуть, то медведь ходит около него дозором и сторожит его от нападения водяных.

В 1843 г. в лесах Варнавинского и Ветлужского уездов вдруг показалось огромное количество ходовых белок; тамошние мужики говорили, что белок гонит леший из Вятской губернии в Вологодскую; а другие прибавляли, что один леший проиграл своих белок в карты другому лешему и потому перегоняет их из своего владения в чужое. Успех в ремесле охотника зависит от благосклонности к нему местного лешего. Кто вздумает «лесовать» (охотится на лесного зверя), тот, прежде всего, должен принести что-нибудь на поклон лешему, чтобы лов был удачен и чтобы таинственный хозяин леса не замотал в дебрях зверолова. На поклон приносят в лес краюшку хлеба (или блин) с солью сверху и кладут это приношение на какой-нибудь пень. Пермяки молят лешего ежегодно, принося ему пачку листового табаку, до которого, по их мнению, он сильно охоч. В лесистых местах Поволжья у охотников есть обычай: первый улов оставлять в дубраве как жертву лесному духу.

(А. Афанасьев)

В одном лесу глухое озеро было. В озере водяной жил, а в лесу — леший, и жили они дружно, с уговором друг друга не трогать. Леший выходил к озеру с водяным разговаривать.

Вдруг лиха беда попутала: раз вышел из лесу медведь и давай из озера воду пить. Сом увидел да в рыло ему и вцепился. Медведь вытащил сома на берег, загрыз его, и сам помер.

С той поры леший раздружился с водяным и перевел лес выше в гору, а озеро в степи осталось.

(Д. Садовников)

Зимой крещеному человеку в лесу и окаянному нечего бояться. С Никитина дня (15 сентября) {Все даты в текстах даны по старому стилю.} вся лесная нечисть мертвым сном засыпает: и водяник, и болотняник, и бесовские красавицы чарус и омутов — все до единого сгинут, и становится тогда в лесах место чисто и свято… На покой христианским душам спит окаянная сила до самого вешнего Никиты (3 апреля), а с ней заодно засыпают и гады земные: змеи, жабы и слепая медяница, та, что как прыгнет, то насквозь человека проскочит… Леший бурлит до Ерофеева дня (4 октября), тут ему на глаза не попадайся: бесится косматый, неохота ему спать ложиться, рыщет по лесу, ломает деревья, гоняет зверей, но как только Ерофей-Офеня по башке лесиной его хватит, пойдет окаянный сквозь землю и спит до Василия Парийского (12 апреля), как весна землю парить начнет.

(П. Мельников-Печерский)

Повсеместное пребывание чертей и их свободное проникновение повсюду доказывается, между прочим, существованием общих верований и обычаев, усвоенных на всем пространстве великой православной Руси. Так, например, в деревенских избах почти невозможно найти таких сосудов для питьевой воды, которые не были бы покрыты, если не дощатой крышкой или тряпицей, то, в крайнем случае, хоть двумя лучинками, положенными «крест-на-крест, чтобы чёрт не влез». Равным образом среди русского простонародья нелегко натолкнуться на такого рассеянного или забывчивого человека, который, зевнув, не перекрестил бы своего рта, чтобы святым знамением заградить туда вход нечистому духу. То же самое, с произнесением слов «свят, свят, свят», исполняется и во время грозы при каждом раскате грома, так как чёрт боится молнии и прячется за спины людей, чтобы Бог не поразил его. Эти обычаи и приемы, может быть, столь же древние, как само христианство на Руси, поддерживались потом более поздними, но столь же почтенной старины, народными легендами…

Хотя чертям для их похождений и отведена, по народному представлению, вся поднебесная, тем не менее, и у них имеются излюбленные места для постоянного или особенно частого пребывания. Охотнее всего они населяют те трущобы, где дремучие леса разрежены сплошными полосами недоступных болот, на которые никогда не ступала нога человеческая. Здесь на трясинах или заглохших и заросших озерах, где еще сохраняются пласты земли, сцепленные корнями водорослей, неосторожного охотника и дерзкого путника засасывает вглубь подземная сила. Тут ли не водиться злой дьявольской силе, и как не считать чертям такие мочаги, топи, ходуны-трясины и крепи-заросли благоприятными и роскошными местами для надежного и удобного жительства.

Болотные черти живут семьями: имеют жен, плодятся и множатся, сохраняя свой род на бесконечные времена. С их детьми, бойкими и шустрыми чертенятами, такими же черными, мохнатыми и в шерсти, с двумя острыми рогами на макушке головы и длинным хвостом, не только встречались деревенские русские люди, но и входили с ними в разнообразные сношения. Образчики и доказательства тому в достаточном количестве разбросаны в народных сказках и, между прочим, в известной всем пушкинской сказке о работнике Балде. Некоторые уверяют, что черти — вострого л овые, как птицы сычи, а многие, сверх того, уверены, что эти духи непременно хромые. Они сломали себе ноги еще до сотворения человека, во время сокрушительного падения всего сонма бесов с неба. Так как на землю нечистой силы было свергнуто очень много, то она, во избежание вражды и ссор, очертила свои владения кругом. Этот круг возымел особое действие и силу: всякий попавший в него и переступивший след нечистого обязательно блуждает и без помощи особых средств из него не выйдет и не избавится от дьявольского наваждения…

Все прямые отношения нечистой силы к человеческому роду сводятся к тому, что черти либо проказят, прибегая к различным шуткам, которые у них, сообразно их природе, бывают всегда злы, либо наносят прямое зло в различных его формах и, между прочим, в виде болезней. Дьявольская сила одарена способностью превращений, то есть черти могут совершенно произвольно сменять свою подозрительную и страшную шкурку, принимая личину, сходную с людскою, и вообще принимая формы, более знакомые и привычные для человеческого глаза.

Всего чаще черти принимают образ черной кошки, поэтому, во время грозы, догадливые деревенские хозяева всегда выбрасывают животных этой масти за дверь, считая, что в них присутствует нечистый дух (отсюда выражение, что при ссоре пробегает между людьми черная кошка). Черти также облюбовали образ черной собаки, живых людей (при случае, даже малого ребенка). Если задумает чёрт выйти из своего болота в человеческом образе и явиться, например, бабе в виде вернувшегося из отлучки мужа, то он представляется всегда скучающим и ласковым. Если же встречается он на дороге, обернувшись кумом или сватом, то является непременно пьяным и готовым снова выпить; да сделает так, чтобы сват очутился потом либо на краю глубокого оврага, либо в помойной яме, либо у дальнего соседа, и даже на сучке высокого дерева с еловой шишкой в руке вместо рюмки вина.

Черти оборачиваются в свинью, лошадь, зайца, белку, мышь, лягушку, рыбу (предпочтительно щуку), в сороку (из птичьего рода — это любимый образ) и разных других птиц и животных. Из последних, между прочим, в неизвестных, неопределенного и страшного вида. Перевертываются в клубки ниток, в вороха сена, в камни и проч.

Какой бы образ ни принял на себя дьявол, его всегда выдает сиплый, очень громкий голос с примесью устрашающих и зловещих звуков («дух со страху захватывает»). Иногда он каркает черным вороном или стрекочет проклятой сорокой. По черному цвету шерсти животных и птичьих перьев тоже распознается присутствие хитрых бесов. Зато при всяком превращении черти-дьяволы так искусно прячут свои острые рожки, подгибают и свертывают длинный хвост, что нет никаких сил уличить их в обмане и остеречься их…

Первыми жертвами при забавах нечистой силы являются обыкновенно пьяные люди: то черти собьют с дороги подвыпивших крестьян, возвращающихся домой с храмового праздника, то под видом кума или свата вызовутся на такой раз в провожатые. Ведут, видимо, по знакомым местам, а на самом деле, смотришь, человек очутился либо на краю обрыва, либо над прорубью, либо над водою, на свае мельничной запруды и т. п.

Однако, наряду с этими злыми шутками, черти, по воззрениям народа, сплошь и рядом принимают пьяных под свое покровительство и оказывают им разнообразные услуги. На первый взгляд, в таком поведении чертей можно усмотреть как будто некоторое противоречие. В самом деле: чёрт, злая сила, представитель злого начала, и вдруг оказывает людям добрые услуги. Но на самом деле противоречия здесь нет: каждый пьяный есть, прежде всего, слуга черта, — своей греховной страстью к вину он «тешит беса», и потому черту просто нет расчета причинять своим верным слугам какое-нибудь непоправимое зло, — напротив, есть расчет оказывать им помощь. Сверх того, именно чёрт наталкивает на пьянство, наводит на людей ту болезнь, которая зовется хмелевиком или запоем: он, следовательно, в вине, он и в ответе.

Чёрт любит, говорят, пьяных по той причине, что таких людей ему легче наталкивать на всякий грех, подсказывать черные и срамные слова (очень часто хлесткие и остроумные), наталкивать на драку и на всякие такие поступки, для которых у всех, за неимением верного, есть одно дешевое и вечное оправдание: «чёрт попутал».

Черти похищают детей, подменяют своими чертенятами некрещеных человеческих младенцев. Без разбору черти уносят и тех, которых в сердцах проклинают матери, и таких, которым в недобрый час скажут неладное (черное) слово, вроде: хоть бы леший тебя унес. Уносят и младенцев, оставленных до крещения без надлежащего присмотра, то есть когда младенцам дают заснуть, не перекрестив их, дают чихнуть и не поздравствуют ангельскую душу, не пожелают роста и здоровья. Особенно не советуют зевать в банях, где обыкновенно роженицы проводят первые дни после родов. Нечистая сила зорко сторожит и пользуется каждым случаем, когда роженица вздремнет или останется одна. Вот почему опытные повитухи стараются не покидать матерей ни на одну минуту, а в крайнем случае, при выходе из бани крестят все углы. Если же эти меры предосторожности не будут приняты, то мать и не заметит, как за крышей зашумит сильный ветер, спустится нечистая сила и обменяет ребенка, положив под бок роженицы своего «лешачонка» или «обменыша».

Эти обменыши бывают очень тощи телом и крайне уродливы: ноги у них всегда тоненькие, руки висят плетью, брюхо огромное, а голова непременно большая и свисшая на сторону. Сверх того, они отличаются природной тупостью и злостью, и охотно покидают своих родителей, уходя в лес. Впрочем, живут они недолго и часто пропадают без вести или обращаются в головешку.

Что касается похищенных детей, то черти обыкновенно носят их с собой, заставляя раздувать начавшиеся на земле пожары. Но бывает и иначе. Похищенные дети отдаются на воспитание русалкам или проклятым девкам, у которых они остаются, превращаясь впоследствии: девочки в русалок, мальчики в леших. Сюда же, к неизвестным «тайным людям» или к самим дьяволам, поступают «присланные дети», то есть случайно задушенные матерями во время сна. И в том, и в другом случае душа ребенка считается погибшей, если ее не спасет сама мать постоянными молитвами в течение сорока дней, при строжайшем посте…

Считается, что многие болезни (особенно эпидемические, вроде холеры и тифа) посылает сам Бог, в наказание или для вразумления, и лишь немногие зависят от насыла их злым человеком или от порчи колдунами и ведьмами. Зато все душевные болезни, и даже проказу, всегда и бесспорно насылает чёрт. На него часто показывают сами больные, выкликая имя того человека, который принес, по указанию и наущению дьявола, порчу и корчу и нашептал всякие тяжелые страдания.

Кликушество, и вообще порчи всякого рода (истерии), которыми чаще всего страдают женщины, приписываются бесспорно бесам. Причем сами женщины твердо и непоколебимо убеждены, что это бесы вселились внутрь испорченных, что они вошли через не перекрещенный рот во время зевоты или в питье, или в еде. Подобные болезни ученые доктора лечить не умеют; тут помогают только опытные знахари, да те батюшки, у которых водятся особые, древние молитвенники, какие имеются не у всякого из духовных.

(С. Максимов)

Бог человека по своему образу и подобию создал, и чёрт тоже захотел сделать: написал и вдунул свой дух. Выскочил козёл рогатый — чёрт его испугался и попятился от козла. С тех пор он и боится его. Вот почему в конюшнях козла держат, и на коноводных тоже, где бывало пар до ста лошадей, всегда козла держали. Он — чёртов двойник.

(Д. Садовников)

У чертей старшие есть и младшие. Первые приказания отдают, а вторые исполняют. Вот раз чертенку дали приказ пакость какую-то сделать, а он не исполнил. Ну, ему сейчас под железные прутья должно воротиться. Испугался он и давай Бога молить.

— Господи, коли ты меня от железных прутьев избавишь, никогда пакостничать не буду.

Бог его и не оставил: спрятал чертенка в церкви, под плащаницу. Черти его и не могли найти, бросили искать. Стал после этого чёрт ангелом, и возрадовались и на небе, и на земле.

(Д. Садовников)

Бог при столпотворении Вавилонском наказал народ, дерзнувший проникнуть в тайну его величия, смешением языков; а главных из них, лишив образа и подобия своего, определил на вечные времена сторожить воды, леса и горы. Кто в момент наказания находился в доме, сделался — домовым, в горах — горным духом, в лесу — лесовиком. Поверье прибавляет, что, несмотря на силу греха, раскаяние может обратить их в первобытное состояние, поэтому народ видит в этих бестелесных существах падших людей и придает им человеческие формы и свойства.

По общим понятиям, домовой представляет дух бескрылый, бестелесный и безрогий, который живет в каждом доме, в каждом семействе. От сатаны он отличается тем, что не делает зла, а только шутит иногда, даже оказывает услуги, если любит хозяина или хозяйку. Он перед кончиною кого-нибудь в семействе воет, иногда даже показывается кому-нибудь из семейства, производит стук, хлопанье дверями. По общему поверью, живет он зимою близ печки, или на печи, а если у хозяина есть лошади и конюшня, то помещается близ лошадей. Если лошадь ему нравится, то домовой холит ее, заплетает гриву и хвост, дает ей корма, от чего лошадь добреет, и напротив, когда ему животное не по нраву, то он ее мучает и часто заколачивает до смерти. Поэтому многие хозяева покупают лошадей той масти, которая ко двору, то есть любима домовым.

Если домовой полюбит домашних, то он предупреждает в несчастье, караулит дом и двор; в противном же случае, он бьет и колотит посуду, кричит, топает и проч.

Говорят, что он не любит зеркал, также козлов, а равно тех, кто спит близ порога. Иногда слышат, как он, сидя на хозяйском месте, занимается хозяйской работой, между тем как ничего не видно. Особенно любит домовой жить в банях и париться, а также в ригах и в других теплых местах.

В простом народе к домовому питают уважение, так что мужичок боится его чем-либо оскорбить и даже остерегается произнести его имя без цели. В разговорах не называют его домовым, а «дедушкой, хозяином, большим или „самим“». При переезде из одного дома в другой хозяева непременной обязанностью считают в последнюю ночь, перед выходом из старого дома, с хлебом-солью просить домового на новое место. Хозяйство каждого, по их мнению, находится под влиянием домового.

Если домовой рассердится на хозяина, то он начинает проказить; в этом случае перед порогом зарывают в землю череп или голову козла.

(М. Забылин)

В Смоленской губернии (в Дорогобужском уезде) видели домового в образе седого старика, одетого в белую длинную рубаху и с непокрытой головой. Во Владимирской губернии он одет в свитку желтого сукна и всегда носит большую лохматую шапку; волосы на голове и в бороде у него длинные, свалявшиеся. Из-под Пензы пишут, что это старичок маленький, «словно обрубок или кряж», но с большой седой бородой и неповоротливый: всякий может увидеть его темной ночью до вторых петухов. В тех же местах, под Пензой, он иногда принимает вид черной кошки или мешка с хлебом.

Поселяясь на постоянное житье в жилой и теплой избе, домовой так в ней приживается на правах хозяина, что вполне заслуживает присвоенное ему в некоторых местностях название доможила. Если он замечает покушение на излюбленное им жилище со стороны соседнего домового, если, например, он уличит его в краже у лошадей овса или сена, то всегда вступает в драку и ведет ее с таким ожесточением, какое свойственно только могучей нежити, а не слабой людской силе. Но одни лишь чуткие люди могут слышать этот шум в хлевах и конюшнях и отличать возню домовых от лошадиного топота и шараханья шальных овец. Каждый домовой привыкает к своей избе в такой сильной степени, что его трудно, почти невозможно выселить или выжить. Недостаточно для того всем известных молитв и обычных приемов. Надо владеть особыми притягательными свойствами души, чтобы он внял мольбам и не признал бы ласкательные причеты за лицемерный подвох, а предлагаемые подарки, указанные обычаем и советом знахаря, за шутливую выходку. Если при переходе из старой рассыпавшейся избы во вновь отстроенную не сумеют переманить домового, то он, не задумываясь, остается жить на старом пепелище среди трухи развалин в холодной избе, несмотря на любовь его к теплому жилью. Он будет жить в тоске и на холоде и в полном одиночестве, даже без соседства мышей и тараканов, которые, вместе со всеми другими жильцами, успевают перебраться незваными. Оставшийся из упрямства, по личным соображениям, или оставленный по забывчивости недогадливых хозяев, доможил предпочитает страдать, томясь и скучая, как делал это, между прочим, тот домовой, которого забыли пригласить с собой переселенцы в Сибирь. Он долго плакал и стонал в пустой избе, — и не мог утешиться. Такой же случай был и в Орловской губернии. Здесь, после пожара целой деревни, домовые так затосковали, что целые ночи были слышны их плач и стоны. Чтобы как-нибудь утешить их, крестьяне вынуждены были сколотить на скорую руку временные шалаши, разбросать возле них ломти посоленного хлеба и затем пригласить домовых на временное жительство: «Хозяин-дворовой, иди покель на спокой, не отбивайся от двора своего».

В Чембарском уезде (Пензенской губернии) домовых зазывают в мешок и в нем переносят на новое пепелище, а в Любимском уезде (Ярославской губернии) заманивают горшком каши, которую ставят на загнетке.

При выборе в избе определенного места для житья домовой неразборчив: живет и за печкой, и под шестком, поселяется под порогом входных дверей, и в подызбице, хотя замечают в нем наибольшую охоту проводить время в голбцах (дощатых помещениях около печки со спуском в подполье) и в чуланах. Жена домового доманя (в некоторых местах, например, во Владимирской губернии, домовых наделяют семействами) любит жить в подполье, причем крестьяне при переходе в новую избу зовут на новоселье и ее, приговаривая: «Дом-домовой, пойдем со мной, веди и домовиху-госпожу — как умею — награжу».

Когда «соседко» поселяется на вольном воздухе, например, на дворе, то и зовется уже «дворовым», хотя едва ли представляет собою отдельного духа: это тот же «хозяин», взявший в свои руки наблюдение за всем семейным добром. Его также не смешивают с живущими в банях баенниками, с поселившимися на гумнах овинниками и т. п. Это все больше недоброхоты, злые духи: на беду людей завелись они, и было бы большим счастьем, если бы они вовсе исчезли с лица земли. Но как обойтись без домового?

(С. Максимов)

Одна белозерская вдова рассказывает у колодца соседке:

— Жила я у Алены на Горке. Пропали коровы, — я и пошла их искать. Вдруг такой ветер хватил с поля, что Господи, Боже мой! Оглянулась я, — вижу: стоит кто-то в белом, да так и дует, да так и дует, да еще и присвистнет. Я и про коров забыла, и скорее домой, а Алена мне и сказывает:

— Коли в белом видела, значит, полевой это.

У орловских и новгородских знающих людей, наоборот, этот дух, приставленный охранять хлебные поля, имеет тело черное, как земля; глаза у него разноцветные; вместо волос, голова покрыта длинной зеленой травой; шапки и одежды нет никакой.

— На свете их много (толкуют там): на каждую деревню дадено по четыре полевика.

Это и понятно, потому что в черноземных местах полей много, и мудрено одному полевику поспевать повсюду. Зато лесные жители, менее прозорливые, но не менее трусливые, видели «полевых» очень редко, хотя часто слышали их голос. Те же, кто видел, уверяли, что полевик являлся им в виде уродливого, маленького человечка, обладающего способностью говорить…

С полевиком особенно часто можно встретиться у межевых ям. Спать, например, в таких местах совсем нельзя, потому что детки полевиков, межевички и луговики, бегают по межам и ловят птиц родителям в пищу. Если же они найдут здесь лежащего человека, то наваливаются на него и душат.

Как все нечистые духи, полевики — взяточники, гордецы и капризники. И с этими свойствами их крестьяне вынуждены считаться. Так, например, орловские землепашцы раз в году, под Духов день, идут глухой ночью куда-нибудь подальше от проезжей дороги и от деревни, к какому-нибудь рву, и несут пару яиц и краденого у добрых соседей старого и безголосого петуха, — несут в дар полевику, и притом так, чтобы никто не видел, иначе полевик рассердится и истребит в поле весь хлеб.

У полевиков, в отличие от прочей нечисти, любимое время — полдень, когда избранным счастливцам удается его видеть наяву. Впрочем, очевидцы эти больше хвастают, чем объясняют, больше путают, чем говорят правду. Так что, в конце концов, внешний облик полевика, как и его характер, выясняются очень мало, и во всей народной мифологии это едва ли не самый смутный образ. Известно только, что полевик зол, и что подчас он любит сыграть с человеком недобрую шутку.

В Зарайском уезде, например, со слов крестьян, записана такая бывальщина:

«Сговорили мы замуж сестру свою Анну за ловецкого крестьянина Родиона Курова. Вот на свадьбе-то, как водится, подвыпили порядком, а потом сваты в ночное время поехали в свое село Ловцы, что находится от нас недалеко. Вот сваты-то ехали-ехали, да вдруг и вздумал над ними пошутить полевик, — попадали в речку обе подводы с лошадьми. Кое-как лошадей и одну телегу выручили и уехали домой, а иные и пешком пошли. Когда же домой явились, то сватьи, матери-то жениховой, и не нашли. Кинулись к речке, где оставили телегу, подняли ее, а под телегой-то и нашли сватью совсем окоченелою».

(С. Максимов)

Несмотря на то, что «баня парит, баня правит, баня все исправит», — она издревле признается нечистым местом, а после полуночи считается даже опасным и страшным: не всякий решается туда заглянуть, и каждый готов ожидать какой-нибудь неприятности, какой-нибудь случайной и неожиданной встречи. Такая встреча может произойти с тем нечистым духом, который под именем банника (баенника), поселяется во всякой бане за каменкой, всего же чаще под полкой, на которой обычно парятся. Всему русскому люду известен он за злого недоброхота. «Нет злее банника, да нет его добрее», — говорят под Белозерском; но здесь же твердо верят в его всегдашнюю готовность вредить.

Верят, что банник всегда моется после всех, обыкновенно разделяющихся на три очереди, а потому четвертой перемены или четвертого пара все боятся: «он» накинется, — станет бросаться горячими камнями из каменки, плескаться кипятком; если не убежишь умеючи, то есть задом наперед, он может совсем зашпарить. Этот час дух считает своим и позволяет мыться только чертям: для людей же банная пора полагается около пяти-семи часов пополудни.

После трех перемен посетителей в бане моются черти, лешие, овинники и сами банники. Если кто-нибудь в это время пойдет париться в баню, то живым оттуда не выйдет: черти его задушат, а людям покажется, что тот человек угорел или запарился. Это поверье о четвертой, роковой банной «смене» распространено на Руси повсеместно.

Заискивают расположение банника тем, что приносят ему угощение из куска ржаного хлеба, круто посыпанного крупной солью. А чтобы навсегда отнять у него силу и охоту вредить, ему приносят в дар черную курицу. Когда выстроят, после пожара, новую баню, то такую курицу, не ощипывая перьев, душат (а не режут) и в таком виде закапывают в землю под порогом бани, стараясь подгадать время под чистый четверг. Закопавши курицу, уходят из бани задом, и все время отвешивают поклоны на баню бессменному и сердитому жильцу ее. Банник стремится владеть баней нераздельно и недоволен всяким, покусившимся на его права, хотя бы и временно. Зная про это, редкий путник, застигнутый ночью, решится искать здесь приюта, кроме разве сибирских бродяг и беглых, которым, как известно, все на свете нипочем…

Нарушающих установленные им правила и требования банник немедленно наказывает своим судом, хотя бы вроде следующего, который испытал на себе рассказчик из пензенских мужичков. Как-то, запоздавши в дороге, забрался он, перед праздником, в свою баню после полуночного часа. Но, раздеваясь, второпях вместе с рубахой прихватил с шеи крест, а когда полез на полку париться, то никак не мог оттуда слезть подобру-поздорову. Веники так сами собой и бьют по бокам. Кое-как, однако, слез, сунулся в дверь, а она так притворена, что и не отдерешь. А веники все свое делают, — хлещут. Спохватилась баба, что долго нет мужа, стала в оконце звать, — не откликается, начала ломиться в дверь, — не поддается. Вызвонила она ревом соседей. Эти пришли помогать: рубили дверь топором, — только искры летят, а щепок нет. Пришла на выручку бабка-знахарка, окропила дверь святой водой, прочла свою молитву и отворила. Мужик лежал без памяти; насилу оттерли его снегом.

Опытные люди отвращают злые наветы своих банников тем вниманием, какое оказывают им всякий раз при выходе из бани. Всегда в кадушках оставляют немного воды и хоть маленький кусочек мыла; веники же никогда не уносят в избу. Вот почему зачастую рассказывают, как, проходя ночью мимо бани, слышали, с каким озорством и усердием хлещутся там черти и при этом жужжат, словно разговаривают, но без слов. Один прохожий осмелился и закричал: «Поприбавьте пару!» — и вдруг все затихло, а у него самого мороз пробежал по телу, и волосы встали дыбом…

Банник старается быть невидимым, хотя некоторые и уверяют, что видели его, и что он старик, как и все духи, ему сродные: недаром же они прожили на белом свете и в русском мире такое неисчислимое количество лет.

Впрочем, хотя этот дух и невидим, но движения его всегда можно слышать в ночной тишине, — и под полкой, и за каменкой, и в куче свежих неопаренных веников. Особенно чутки к подобным звукам роженицы, которых по этой причине никогда не оставляют в банях в одиночестве: всегда при них неотлучно находится какая-нибудь женщина, если не сама бабка-повитуха. Все твердо убеждены, что баенник очень любит, когда приходят к нему жить родильницы до третьего дня после родов, а тем паче на неделю, как это водится у богатых и добрых мужиков. Точно так же все, бесспорно, верят, что бани — места поганые и очень опасные, и если пожару придется их очистить, то ни один добрый хозяин не решится поставить тут избу и поселиться: либо одолеют клопы, либо обездолит мышь. В северных же лесных местах твердо убеждены, что баенник не даст покоя и передушит весь домашний скот: не поможет тогда ни закладка денег в углах избяного сруба, ни разводка муравейника среди двора и тому подобное.

(С. Максимов)

Без огня овин не высушишь, а сухие снопы, — что порох, то и суждено овинам гореть. И горят овины сплошь и рядом везде и каждую осень. Кому же приписать эти несчастья, сопровождающиеся зачастую тем, что огонь испепелит все гумно со всем хлебным старым запасом и новым сбором? Кого же обвинить в горе, как не злого духа, и притом — совершенно особенного?..

Увидеть овинника (гуменника) можно лишь во время Светлой заутрени Христова дня: глаза у него горят калеными угольями, как у кошки, а сам он похож на огромного кота, величиной с дворовую собаку, — весь черный и лохматый. Овинник умеет лаять по-собачьи и, когда удается напакостить мужикам, хлопает в ладоши и хохочет не хуже лешего. Он смотрит за порядками кладки снопов, наблюдает за временем и сроками, когда и как затоплять овин, не позволяет делать это под большие праздники, особенно на Воздвиженьев день и Покров, когда, как известно, все овины бывают «именинниками» и, по старинным деревенским законам, должны отдыхать (с первого Спаса их готовят). Топить овины в заветные дни гуменник не позволяет: и на добрый случай — пихнет у костра в бок так, что едва соберешь дыхание; на худой конец разгневается так, что закинет уголь между колосниками и даст всему овину сгореть. Не позволяет он также сушить хлеба во время сильных ветров и безжалостно больно за это наказывает.

Гуменник, хотя и считается домовым духом, но самым злым из всех: его трудно ублажить-усмирить, если он рассердится и в сердцах залютует. Тогда на овин рукой махни: ни кресты по всем углам, ни молитвы, ни икона Богоматери Неопалимой Купины не помогут, и хоть шубу выворачивай мехом наружу и стереги гумна с кочергой в руках на Агафона-гуменника (22 августа). Ходят слухи, что в иных местах (например, в Костромской губернии) овинника удается задабривать в его именинные дни. С этой целью приносят пироги и петуха: петуху на пороге отрубают голову и кровью кропят по всем углам, а пирог оставляют в подлазе.

В Брянских лесных местах (в Орловской губернии) рассказывают такой случай, который произошел с бабой, захотевшей в чистый понедельник в риге лен трепать для пряжи. Только что успела она войти, как кто-то затопал, что лошадь, и захохотал так, что волосы на голове встали дыбом. Товарка этой бабы, со страху, кинулась бежать, а смелая баба продолжала трепать лен столь долго, что домашние начали беспокоиться. Пошли искать и не нашли: как в воду канула. Настала пора мять пеньку, пришла вся семья и видят на гребне какую-то висячую кожу. Начали вглядываться и перепугались: вся кожа цела, и можно было различить на ней и лицо, и волосы, и следы пальцев на руках и ногах. На Смоленщине (около Юхнова) вздумал мужик сушить овин на Михайлов день. Гуменник, за такое кощунство, вынес его из «подлаза», на его глазах подложил под каждый угол головешки с огнем и столь застращал виновного, что он за один год поседел как лунь. В вологодских краях гуменника настолько боятся, что не осмеливаются топить и чистить овин в одиночку: всегда ходят вдвоем или втроем.

В Калужской губернии одного силача, по имени Валуй, овинник согнул в дугу на всю жизнь за то, что он топил овин не в указанный день и сам сидел около ямы. Пришел этот невидимка-сторож в виде человека и начал совать Валуя в овинную печку, да не мог зажарить силача, а только помял его и согнул. Самого овинника схватил мужик в охапку и закинул в огонь. Однако, это не прошло ему даром: выместила зло нечисть на сыне Валуя, — тоже ражем детине и силаче, и тоже затопившим овин под великий праздник: гуменник поджег овин и спалил малого. Нашли его забитым под стену и все руки в ссадинах, — знать, отбивался кулаками…

Угождения и почет гуменник так же любит, как все его нечистые родичи. Догадливые и опытные люди не иначе начинают топить овин, как попросив у «хозяина» позволения. А вологжане (Кадниковского уезда) сохраняют еще такой обычай: после того, как мужик сбросит с овина последний сноп, он, перед тем как ему уходить домой, обращается к овину лицом, снимает шапку и с низким поклоном говорит: «Спасибо, батюшка-овинник: послужил ты нынешней осенью верой и правдой».

(С. Максимов)

Так называются, по народному суеверию, духи низшего разряда, тоже принадлежащие к домашним духам.

У древних славян кикиморами было ночное божество сонных мечтаний. Ныне кикиморами называют некрещеных, или проклятых в младенчестве матерями дочерей, которых уносят черти, а колдуны сажают их к кому-нибудь в дом; кикиморы, хотя и невидимы, но с хозяевами говорят, и обыкновенно по ночам прядут. Они, если не делают живущим в доме вреда, то производят такой шум, что пугают и беспокоят. Говорят, что некоторые плотники и печники, осердясь на того хозяина, который долго не отдает заработанных денег, сажают ему кикимор в доме. От этого происходит такой шум и дурачества невидимой силы, что хоть беги из дома. Но лишь только хозяин рассчитается с ними, все прекратится само собою.

Шишиги — это беспокойные духи, которые стараются созорничать над человеком в то время, когда тот торопится и что-либо делает без молитвы.

(М. Забылин)

Кикимора — дух, имеющий вид девушки в белой рубахе или в другой какой одежде; она живет до святок в гумнах, а после святок куда-то уходит. Видеть ее случается очень редко.

(А. Бурцев)

Оборотень никогда не является иначе, как на лету, на бегу. Является он мельком, на одно мгновение, что едва только успеешь его заметить; иногда с кошачьим, или другим криком или воем; иногда же он молча подкатывается клубком, клочком сена, комом снега, овчины и проч. Оборотень перекидывается, изменяя вид свой, во что вздумает, и обыкновенно ударяется перед этим об землю; он перекидывается в кошку, в собаку, в сову, петуха, ежа, даже в клубок ниток, в кучу пакли, в камень, в копну сена и проч. Изредка в лесу встречаешь его страшным зверем или чудовищем; но всегда только мельком, потому что он мгновенно, в глазах испуганного насмерть прохожего, оборачивается несколько раз то в то, то в другое, исчезая под пнем или кустом, или на ровном месте, на перекрестке. Днем очень редко удается его увидеть, но уже в сумерки он начинает проказы и гуляет всю ночь напролет. Перекидываясь, или пропадая внезапно вовсе, он обыкновенно мечется, словно камень из-за угла, со страшным криком, мимо людей. Некоторые уверяют, что он — коровья смерть, чума, и что он, в этом случае, сам оборачивается в корову, обыкновенно черную, которая будто бы прибилась к стаду, и напускает порчу на скот. Есть также поверье, будто оборотень — дитя, умершее некрещёным, или какой-то вероотступник, коего душа нигде на том свете не принимается, а здесь гуляет и проказит поневоле.

(В. Даль)

Заговор оборотня

На море на Окиане, на острове Буяне, на полой поляне, светит месяц на осинов пень, в зелен лес, в широкий дол. Около пня ходит волк мохнатый, на зубах у него весь скот рогатый; а в лес волк не заходит, а в дом волк не забродит. Месяц, месяц — золотые рожки! Расплавь пули, притупи ножи, измочаль дубины, напусти страх на зверя, человека и гада; чтобы они серого волка не брали, и теплой бы с него шкуры не драли. Слово мое крепко, крепче сна и силы богатырской.

Бабы-Яги нет на земле русской; но предания о Бабе-Яге почти бессмертны в устах целого русского народа. Она знакома в Петербурге почти так же, как и в Москве; её знают в Сибири и в Одессе; о ней говорят даже и в Аваче, словом, эта Баба-Яга что-то очень знакомое всякому русскому человеку!

Жизнь Бабы-Яги — сказка. Баба-Яга — идеал, миф, вздор. Но попробуйте уверить, какого хотите, русского простолюдина, что Бабы-Яги не было на свете, никто не поверит! Вам не покажут подлинного места, где живёт ещё Баба-Яга; её все боятся, все ужасаются; она легко может встретить вас и там и сям — она страшное, уродливое чудовище.

Вот что о ней говорит стихотворец: она:
Ростом — древний дуб высокий,
Толщиной — огромна печь!
Вся краса её — гриб старый.
Взгляд — всех хныкать заставляет,
Пешей сроду не ходила,
А любила всё скакать!

Вот что о ней же повествуют и сказки, дошедшие к нам из не постигнутой древности: «Баба-Яга, костяная нога, говорят они: в ступе едет, пестом погоняет, след помелом заметает»: следовательно, никому невозможно и знать о том, где проезжала эта баба, — её след заметается помелом, ее следу как не бывало: в этом-то и была одна из её таинственностей.

Ягайя-баба — это миф, это сказка! Где, как и когда найдем мы быт ее? Укажи, смельчак! Кого, или что разумеешь ты под этой Бабою-Ягойей? У нас ее нет, на земле Русской; она — не славянка!

И говорю я тоже: эта Ягайя-баба — миф: она — сказка, она — рюрик! Не жила она: нет этой бабы и в рядах славянок. Глубока та древность, из которой вышла она к нам, на святую Русскую землю! Ай да Баба-Яга!

Но вот о ней предание, которое, так или сяк, а сохранилось на русском люду, почитай везде, почитай всюду единогласно:

Ягайя-баба не цвела цветочком, не росла молодою молодушкой, она — вечная старушка, и старушка — пугало, проказница, какой другой не скоро найдешь! И если ты русский, то познакомься с нею ближе: она приветлива, она услужлива. И вот, всякий из наших молодцов, по крайней мере, из сказочных, не выходил от Яги-бабы без толку: Ягайя-баба всех наводила на путь, всем указывала дорожку к невестам! Вот такая была Яга-баба. Найди же теперь другую бабу такую же!

Полвека назад, или, может быть, больше, простой русский народ еще очень верил тому, что ее всякий найдет в лесах дремучих, непроходимых, соединяющих Русскую землю с какими-то чудными, неведомыми Царствами, или словом: с подсолнечными Королевствами и тридесятыми Государствами. Там он, наш народ русский, мастерски отыскивал бабину избушку, простую, тесную, в которой хозяйка леживала, растянувшись из угла в угол. Сказывали, что ее нос упирался в потолок и проч. Старушонка была очень не смазливая…

Самой странной архитектуры была ее избушка, она страивалась на курьих ножках и, как будто рассерженный индейский петух на гуменном току, повертывалась то туда, то сюда. Вертелась она, будто топотала на одном месте. В наше время никакой архитектор такой избушки не построит. Эти избушки делывались без планов и — главное, без смет.

Кружение избушки, без доброго, вестимого словечка, никогда не прекращалось: этот лесной индейский петух токовал вечно и, чтоб остановить его, то должно было сказать непременно: стань ты к лесу задом, а ко мне передом, и вот тут избушка тотчас останавливалась, и желающий тотчас входил в эту избушку.

При встрече нежданного гостя, Баба-Яга, пробормотав себе под нос что-то свое, для нее необходимое, всегда принимала гостя приветливо, а особенно русских; их она узнавала по какому-то духу, может быть, по отважности, по той славе, которая так давно твердит, что только русскому всякое море по колено. А другой кто ж пойдет к Бабе-Ягойе?..

И в вопросах, и в ответах Бабы-Яги всегда крылось какое-то таинство, наметки, и потому-то она, увидевши русского человека, обыкновенно приговаривала: доселева Русского духу и слухом не слыхивано, и видом не видывано, а нынеча, Русский дух в очью совершается! Как ей не знать было русских! Но видно, что все русские, в самом деле, к ней приходили издалека и, поэтому, видно, что наша Баба-Ягайя живала неспроста; а иначе, как же бы ей угадывать русских только по оному духу? Тут глубокая, непостижимая древность, тут Индия, тут Монголия, тут самая темная даль нашей незапамятной бытности, до наших древнейших переселений из Азии в Европу! Баба-Яга — строчка из той нашей истории, которую уже никто из нас прочесть не умеет. Говорю опять: ай да Баба-Яга!

Русский простолюдин иногда еще боится Бабы-Яги: он, по какой-то наследственной привычке, стращает ею свое дитя, и — упрямец-дитя покоряется страшному. Бабою-Ягою, тот же простолюдин, в запальчивости, величает свою сердитую половину и каждую злую бабу, а эти, и всякие русские бабы, в свою очередь, охотно еще слушают всякую сказку, и почти уверены, что бывали когда-то, да и есть еще такие царевичи, которые и в настоящее время, в их невестимых странствиях: то волею, то неволею, а натыкаются на Ягойю. Верят добрые люди и тому, что каждый простосердечный до Ягойи-Бабы может быть доступным.

Стало быть: она существо кроткое, когда она так любит простосердечных, так почему же она — пугало для детей? Зачем же она их таскает? До детей добрых ей нет дела; но дети упрямые, непослушные, которые бегут на улицу, без спроса у родителей, все ее жертва! Заметим про себя, что улица и в песне, и в сказке русской — большой свет наших простолюдинов. Так зачем же туда ходить детям без спроса?..

Баба-Яга, по свидетельству наших сказочных преданий, не одна на белом свету. У нее есть сестры; вы пришли к ней, и она вас провожает от одной сестры до другой, всякий путь ей известен так же, как собственные уголки ее избушки. Притом, вообще все Бабы-Ёги очень хорошо читают в будущем, они вам все будущее выложат гладко, начистоту!.. Это сивиллы.

Не знаю, была ли которая из наших сивилл в законном супружестве, и не знаю, какой бы охотник на них женился; но одна сказка передает нам, что была Яга-баба, у которой было три дочери, и — эти-то дочери, страшно и подумать: помогали ей приготовлять в пищу детей и простосердечных! По этой самой сказке и слепой увидит, что Бабы-Ёги не все-то были услужливы и доброхотны, и потому-то нет мудреного в том, что наши крестьяне так свободно стращают Бабою-Ягою детей своих. Но, может быть, Ягайя замужняя, Ягайя с дочерьми, только и была одна, — две, три много; может быть, людоедка и питалась людьми только для того, что по числу своего семейства не могла себя прокормить тем, чем бы насытилась одна. Притом: почему бы у нас не быть и собственно людоедкам? Однажды у нас на злодейку Ягайю нашелся простак, который не дался на жаркое и — сам накормил Бабу-Ягайю ее же дочерьми. Этого простака звали Филюшкой. С той поры уже нигде не говорится, и никто не говорит о людоедстве Бабы-Яги.

Ягайя-Баба живала над трубежами около наших Переславлей, или Переяславлей… — А теперь, смотрите, где не жила она: и во Владимире, и в Калуге, и в Рязани, и в Туле, и в Ярославле; ни там, ни сям никакое дитя не выбежит на улицу, коли пригрозят ему: нишни, нишни тебя унесет злодейка Ягайя-баба! Дело кончено: ребенок ни вон из избы!

Что вы ни говорите, а все это предание и — предание глубокое, собственно русское; но не растолкованное в наших летописях, как и многое. Это предание затащено к нам на север издалека. В других странах Европы нет такой Яги-бабы, какая живет еще у нас в наших бабушкиных сказках.

(М. Макаров)

Полкан на одной точке с Ягою-бабою. Это не предание, но ещё более сказка, чем Баба-Яга; ту почти видят, та ещё где-то живёт; а Полкан истреблён на лице земли Русской. У нас каждый крестьянин, не запинаясь, назовёт вам рослого и здорового человека богатырём Полканом; древний Полкан весьма короткий знакомец всякому из наших простолюдинов, и всякий из них вам расскажет, что богатырь Полкан не человек и не конь, но какая-то смесь и того и другого! Его подлинник живал в Греции и прибыл к нам из Калабрии вместе с Бовою Королевичем, на одном и том же судне. Однако, этих чудес наши крестьяне не знают и — понимают Полкана так же, как своих сивок, бурок, вешних каурок, с которыми Полкан, будучи и сам почти конём, не имел никаких нужд!

(М. Макаров)

Она живет в устах русского народа, по словам сказки; но сказка, как говорят у нас, иногда ряд делу, зернышко самого дела, орешек, который не всякого зуб разгрызает. Со всем тем, прочим, наши знают Сивку-Бурку, она вестима как нашему старому, так и нашему малому!

В Великой России думают, что этого коня кто-то бережет, кто-то пасет еще где-то в степях, в раздольях, в лугах, вечно цветущих лазоревыми цветами, вечно покрытых шелковою травою. То же гадают, или еще лучше малороссияне, белорусы и другие славяне.

И мы, и все они всего удобнее отыскиваем Сивку-Бурку через посредство магических слов, всегда действительных на дело, когда их произносят в полночь на могиле или посреди чистого поля. Тут скажите только: Сивка-Бурка, вещая Каурка, стань передо мною, как лист перед травою. И вот в то же мановение полуночный ветер разнесет все слова ваши куда надобно, и вы уже слышите, как бежит к вам конь, как без крыльев к вам летит непостижимая Сивка-Бурка, вы почувствуете, как из ее ноздрей пышет полымя, а из ее ушей дым валит столбом. Скорее готовьтесь влезть в одно из ушей этого коня; но спешите тотчас же вылезть из другого уха, и вот вы будете такой молодец, о котором не расскажет вам никакая сказка, которого не опишет никакое перо!..

Русская сказка ничего не говорит о крылатости своих заповедных Сивок-Бурок; но все они, как мы знаем, летуньи и без крыльев: они и без способностей пегасовских полетят с вами, конечно, пониже облака ходячего, но зато гораздо выше леса стоячего. Смотрите, как ваш конь застилает хвостом своим реки широкие, держитесь крепче: малые реки, горы, долы он перепрыгивает.

Сивку-Бурку нынче никто уже не видит. Но русский добрый молодец все еще дышит думою-надежею когда-то повстречаться с этим конем молодецким: он где-то ищет его, как-то все думает быть Иваном-царевичем, богатырем, и ему кажется, что всякий добрый сиво-буро, или буро-сивый конь, тем или сем, а похож на привычную его Сивку-Бурку. Она у нас важнее греческого Пегаса: тот возил только на Парнас, а эта на всякое молодецкое дело!

(М. Макаров)

В Тульской губернии есть поверье, что в Крещенье, где бы ни показался огненный змей, везде найдет свою погибель. Известно всем и каждом на Руси, что такое за диво — огненный змей. Все знают, зачем он и куда летает; но вслух об этом говорить никто не решается. Огненный змей — не свой брат, у него нет пощады: верная смерть от одного удара. Да и чего ждать от нечистой силы!

Казалось бы, что ему незачем летать к красным девицам; но поселяне знают, зачем он летает, и говорят, что если огненный змей полюбит девицу, то его зазноба неисцелима. Такой зазнобы ни отчитать, ни заговорить, ни отпоить никто не берется. Всякий видит, как огненный змей летает по воздуху и горит огнем неугасимым, а не всякий знает, что он, как скоро спустится в трубу, то очутится в избе молодцом несказанной красоты. Не любя, полюбишь, не хваля, похвалишь, говорят старушки, когда завидит девица такого молодца.

Умеет морочить он, злодей, душу красной девицы приветами; усладит он, губитель, речью лебединою молоду молодицу; заиграет он, безжалостный, ретивым сердцем девичьим; затомит он ненасытный, ненаглядную в горючих объятиях; растопит он, варвар, уста алые на меду, на сахаре. От его поцелуев горит красна девица румяной зарей; от его приветов цветет красна девица красным солнышком.

Без змея красна девица сидит в тоске, во кручине; без него она не глядит на Божий свет; без него она сушит, сушит себя. Посудите же, добрые люди, какое горе для семьи, — гость огненный змей! Неизвестно, когда и кем открыто средство, — как погубить змея. Перед тем часом, как быть змею, насыпают на загнетку снегу, собранного в крещенский вечер. Говорят, что змей, когда будет опускаться в трубу, погибает от него навсегда.

Раз над одной избой, где вдова жила да о муже горевала, змей рассыпался. Вошел, как был муж при жизни, — с ружьем и зайца в руках принес. Та обрадовалась. Стали они жить: только все она сомневается, муж ли это: заставляла его креститься. Он крестится, крестится, да так скоро, что не уследишь. Святцы давала читать, он читает, — только вместо «Богородица», читает «Чудородица», а вместо «Иисус Христос», — «Сус Христос». Догадалась она, что не ладно, пошла к попу. Поп молитву дал, и пропал змей, и не стал больше летать.

(Д. Садовников)

В год 6599(1091)…

В тот же год знамение было на солнце, как будто бы должно было оно погибнуть и совсем мало его осталось, как месяц стало, в час второй дня, месяца мая в 21-й день. В тот же год, когда Всеволод охотился на зверей за Вышгородом и были уже закинуты тенета, и кличане кликнули, упал превеликий змей с неба, ужаснулись все люди. В это же время земля стукнула, так что многие слышали. В тот же год волхв объявился в Ростове и вскоре погиб.

В год 6600 (1092). Предивное чудо явилось в Полоцке в наваждении: ночью стоял топот, что-то стонало на улице, рыскали бесы, как люди. Если кто-то выходил, чтобы посмотреть, тотчас невидимо уязвляем бывал бесами язвою и оттого умирал, и никто не осмеливался выходить из дома. Затем начали и днем являться на конях, а не было их видно самих, но видны были коней их копыта; и уязвляли так они людей в Полоцке и в его области. Потому люди и говорили, что это мертвецы бьют полочан. Началось же это знамение с Друцка. В те же времена было знамение в небе — точно круг посреди неба превеликий. В тот же год засуха была, так что изгорала земля, и многие леса возгорались сами и болота; и много знамений было по местам…

(Из «Повести временных лет»)

Кощей Бессмертный играет ту же роль похитителя красавиц и скупого хранителя сокровищ, что и Змей; оба они равно враждебны сказочным героям и свободно заменяют друг друга, так что в одной и той же сказке в одном варианте действующим лицом выводится Змей, а в другом — Кощей.

В старославянских памятниках слово «кощь» попадается исключительно в значении сухой, тощий, худой телом и, очевидно, состоит в ближайшем родстве со словом «кость». Глагол же «окостенеть» употребляется в смысле «застыть», «оцепенеть», «сделаться твердым», как кость или камень, от сильного холода.

До сих пор именем Кощея называю^ старых скряг, иссохших от скупости и дрожащих над затаенным сокровищем. Народная сказка приписывает ему и обладание гуслями-самогудами, которые так искусно играют, что всякий невольно заслушивается их до смерти — метафора песни, какую заводят суровые осенние вихри, погружающие в долгий сон и оцепенение всю природу…

Стариннное русское «кощуны творить» означает совершать действия, присущие колдунам и дьяволу (кощунствовать). Демон зимы в народных преданиях нередко представляется старым колдуном, волею которого сказочные герои и героини, вместе с их царствами, подвергаются злому очарованию или заклятию. Подобно поедучим змеям, Кощей чует «запах русского духа», и в заговорах доныне произносится заклинание против Кощея-ядуна…

Смерть Кощея сокрыта далеко: на море на океане, на острове на Буяне есть зеленый дуб, под тем дубом зарыт железный сундук, в том сундуке заяц, в зайце утка, в утке яйцо, в том яйце игла, а на конце той иглы Кощеева смерть. Стоит только добыть это яйцо и сжать его в руке, как тотчас же Кощей начинает чувствовать страшную боль; стоит только сломать иглу, и — Кощей мгновенно умирает.

(А. Афанасьев)

Лежит этот остров за тридевять земель, в тридевятом царстве, посреди моря-океана. Остров Буян играет весьма важную роль в наших народных преданиях: чародейные заговоры, обращающиеся к стихиям, почти всегда начинаются со слов: «На море, на океане, на острове Буяне», без чего не сильно ни одно заклятие. На нем лежит бел-горюч камень Алатырь; на этом острове сосредоточены все могучие силы весенних гроз, все мифические олицетворения громов, ветров и бури; тут обретаются и змея, всем змеям старшая и большая; и вещий ворон, всем воронам старший брат, который клюет Огненного Змея; и птица, всем птицам старшая и большая, с медным клювом и железными когтями; и пчелиная матка, всем маткам старшая. То есть на острове Буяне лежит громо. носный змей, гнездится птица-буря и роятся пчелы-молнии, посылающие на землю медовую влагу дождя: так обожествляли наши предки явления природы, одушевляя их прекрасными, поэтическими образами. По мнению народному, от обитателей острова Буяна произошли все земные птицы, насекомые и гады.

По свидетельству заговоров, на том же острове восседают и дева Заря, и сам Перун, который гонит в колеснице гром с великим дождем. И дуб — мировое древо — растет тут, и тоски, наводящие любовь в сердце молодцев и девиц тут, и старики-мудрецы, способные дать ответ на любой вопрос, и железный сундук стоит, в котором хранятся чародейные сокровища, помогающие герою одолеть зло. Сюда обращался древний славянин со своими мольбами, упрашивая богов, победителей зимы и создателей летнего плодородия, исцелить его от ран и болезней, даровать ему воинскую доблесть, послать счастье в любви, на охоте и в домашнем быту. И оборотень взывал в своем заговоре к острову Буяну, и ратный человек, идущий на войну, и раненый, и страдающий от зубной боли и лихорадки…

Считается, что у восточных славян Буяном назывался священный для всех славянских племен остров Рюен, позднее названный Рюген. Гора Триглав, которая находится там, олицетворялась в образе камня Алатыря.

(А. Афанасьев)


 

| | | | |

Источник: http://www.tinlib.ru/istorija/predanija_russkogo_naroda/p7.php


Баба яга как сделать избушку своими руками фото


Баба яга как сделать избушку своими руками

Баба яга как сделать избушку своими руками

Баба яга как сделать избушку своими руками

Баба яга как сделать избушку своими руками

Баба яга как сделать избушку своими руками

Баба яга как сделать избушку своими руками

Баба яга как сделать избушку своими руками

Читать топ новости: